Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.
Но та, которую не смею
Тревожить лирою моею,
Как величавая луна,
Средь жен и дев блестит одна.
С какою гордостью небесной
Земли касается она!
Как негой грудь ее полна!
Как томен взор ее чудесный!..
Но полно, полно;
перестань:
Ты
заплатил безумству дань.
Она как будто и не испугалась Свидригайлова, но смотрела на него с тупым удивлением своими большими черными глазенками и изредка всхлипывала, как дети, которые долго
плакали, но уже
перестали и даже утешились, а между тем нет-нет и вдруг опять всхлипнут.
Незадолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел в наш дом, не
переставал вздыхать и
плакать, что, по мнению тех, которые верили в его способность предсказывать, предвещало какую-нибудь беду нашему дому. Он стал прощаться и сказал, что завтра утром пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел в дверь.
Вот как положил он крест, братцы мои, русалочка-то и смеяться
перестала, да вдруг как
заплачет…
У другой бабы, молодой женщины лет двадцати пяти, глаза были красны и влажны, и все лицо опухло от
плача; поравнявшись с нами, она
перестала голосить и закрылась рукавом…
Она будила его чувственность, как опытная женщина, жаднее, чем деловитая и механически ловкая Маргарита, яростнее, чем голодная, бессильная Нехаева. Иногда он чувствовал, что сейчас потеряет сознание и, может быть, у него остановится сердце. Был момент, когда ему казалось, что она
плачет, ее неестественно горячее тело несколько минут вздрагивало как бы от сдержанных и беззвучных рыданий. Но он не был уверен, что это так и есть, хотя после этого она
перестала настойчиво шептать в уши его...
Одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким
плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного мнения; она
перестала наконец оскорбляться, но все еще иногда спрашивала отца: «Скажи, почему нас не любят?» — «Э, Ассоль, — говорил Лонгрен, — разве они умеют любить?
Отец трепетал над ним,
перестал даже совсем пить, почти обезумел от страха, что умрет его мальчик, и часто, особенно после того, как проведет, бывало, его по комнате под руку и уложит опять в постельку, — вдруг выбегал в сени, в темный угол и, прислонившись лбом к стене, начинал рыдать каким-то заливчатым, сотрясающимся
плачем, давя свой голос, чтобы рыданий его не было слышно у Илюшечки.
— Потому что вы дрянь, полчаса мучили людей, думая испугать их, что застрелитесь вашим незаряженным пистолетом, с которым вы так постыдно сбрендили, манкированный самоубийца, разлившаяся желчь… на двух ногах. Я вам гостеприимство дал, вы потолстели, кашлять
перестали, и вы же
платите…
Это было последнее его слово. Федот
перестал существовать. Матушка
заплакала и наклонилась к нему…
— Полно, Настенька, не
плачь, не томи себя. Отец ведь любит тебя, добра тебе желает. Полно же, пригожая моя,
перестань!
—
Перестань, тятя, не
плачь, голубчик, — с светлой улыбкой говорила Настя. — Исполни мою просьбу… последнюю…
— Ты
плачешь? Ты
плачешь? — в голосе ее зазвучали удивление, нежность и сострадание. — Милый мой… Да
перестань же,
перестань… Не мучь себя, голубчик. Ведь мне так хорошо возле тебя. Не будем же
плакать, пока мы вместе. Давай хоть последние дни проведем весело, чтобы нам не так тяжело было расставаться.
Скоро я
перестала учиться у Покровского. Меня он по-прежнему считал ребенком, резвой девочкой, на одном ряду с Сашей. Мне было это очень больно, потому что я всеми силами старалась загладить мое прежнее поведение. Но меня не замечали. Это раздражало меня более и более. Я никогда почти не говорила с Покровским вне классов, да и не могла говорить. Я краснела, мешалась и потом где-нибудь в уголку
плакала от досады.
Мама
плачет, говорит: «Если за него выйдешь, несчастна будешь, любить
перестанет».
Но он не успевает. На двух воспитанниц не хватает польки, потому что оркестр
перестает играть. Увидев две миленькие, готовые
заплакать мордочки, с уже вытянутыми в трубочку губами, Александров быстро находится...
— Ты только успокойся,
перестань плакать-то. Они узнают, какая ты добрая, и поймут, как с тобою нужно обращаться.
Прежде всего отслужили молебен, причем Антон Иваныч созвал дворню, зажег свечу и принял от священника книгу, когда тот
перестал читать, и передал ее дьячку, а потом отлил в скляночку святой воды, спрятал в карман и сказал: «Это Агафье Никитишне». Сели за стол. Кроме Антона Иваныча и священника, никто по обыкновению не дотронулся ни до чего, но зато Антон Иваныч сделал полную честь этому гомерическому завтраку. Анна Павловна все
плакала и украдкой утирала слезы.
Он остановился перевести дух. Княжна все время смотрела на него в упор своими большими глазами, горевшими зеленым огнем, то приподнимаясь, то садясь на кровать, но не вымолвила ни слова.
Плакать она
перестала.
Несмотря на все эти утешения и доказательства, Сусанна продолжала
плакать, так что ее хорошенькие глазки воспалились от слез, а ротик совершенно пересох; она вовсе не страшилась брака с Егором Егорычем, напротив, сильно желала этого, но ее мучила мысль
перестать быть девушкой и сделаться дамой. Как бы ни было, однако gnadige Frau, отпустив Сусанну наверх в ее комнату, прошла к Егору Егорычу.
—
Перестань, не
плачь, прости меня… Боже мой, что я наделал своим глупым языком.
Придрались они к тому, что будто бы удельное начальство землей их маненько пообидело, — сейчас
перестали оброк
платить и управляющего своего — тот было приехал внушать им — выгнали, и предписано было команде с исправником войти к ним.
Вихров очень хорошо видел в этом направлении, что скоро и очень скоро театр сделается одною пустою и даже не совсем веселою забавой и совершенно
перестанет быть тем нравственным и умственным образователем, каким он был в святые времена Мочалова, Щепкина и даже Каратыгина, потому что те стремились выразить перед зрителем человека, а не сословие и не только что смешили, но и
плакать заставляли зрителя!
— Трудный ты вопрос задаешь мне, Шатушка, — раздумчиво и безо всякого удивления такому вопросу ответила она, — на этот счет я тебе ничего не скажу, может, и не было; по-моему, одно только твое любопытство; я ведь всё равно о нем
плакать не
перестану, не во сне же я видела?
— Своею или моею жизнью
заплатили, вот что я хотела спросить. Или вы совсем теперь понимать
перестали? — вспыхнула Лиза. — Чего вы так вдруг вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы всё боитесь? Я уж давно заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно сейчас… Господи, как вы бледнеете!
Он наконец
плакать перестал, встал с дивана и начал опять ходить по комнате, продолжая со мною разговор, но поминутно поглядывая в окошко и прислушиваясь в переднюю.
Скоро сотрудникам
перестали аккуратно
платить, и редактор Н.В. Васильев ушел. Под газетой появилась подпись «Редактор-издатель И.И. Зарубин», но к декабрю фактически он уже владельцем газеты не был — она перешла к В.Н. Бестужеву, который и объявил о подписке на 1886 год.
— «На том свете, любезная Лиза, — отвечала горестная старушка, — на том свете
перестану я
плакать.
Но не удалось собрать в пузырек ни одной капли. Когда приходилось
плакать, я забывал о пузырьке; а случалось вспомнить, — такая досада: слезы почему-то сейчас же
переставали течь.
—
Перестань,
перестань, глаза испортишь, разве можно
плакать, от слез глаза выцветают, уж я с твоим отцом в молодости и горе видала, да и то не
плакала, боялась…
— Заговорила было со мной о Наталье Николаевне, но я ей ничего не могла сказать; она и
перестала расспрашивать и все потом
плакала, так и уснула в слезах.
Пригоженький, послушай!
Коль хочешь ты, чтоб сердце не болело
У бедненькой Снегурочки, с другими
Девицами водиться
перестань!
Ласкаешь их, а мне сердечко больно,
Целуешь их, а я гляжу да
плачу.
Теперь возьмите: сколько найдется таких, которые много лет
платят и вдруг потом
перестают? — ведь прежние-то уплаты, стало быть, полностью в пользу общества пойдут!
Странное смешение в этом великолепном создании! Никогда не
переставал я любить его; знаю, что и он
платил мне тем же чувством; но невольно, из дружбы к нему, желалось, чтобы он, наконец, настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, что не могло и не должно было быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам, слепым, глаза.
С неделю сеял мелкий спорый дождь, шуршал по крыше, сёк деревья, вздыхал и
плакал,
переставал на час-два и — снова сыпался мелкой пылью.
(Прим. автора.)] которые год-другой
заплатят деньги, а там и
платить перестанут, да и останутся даром жить на их землях, как настоящие хозяева, а там и согнать их не смеешь и надо с ними судиться; за такими речами (сбывшимися с поразительной точностью) последует обязательное предложение избавить добрых башкирцев от некоторой части обременяющих их земель… и за самую ничтожную сумму покупаются целые области, и заключают договор судебным порядком, в котором, разумеется, нет и быть не может количества земли: ибо кто же ее мерил?
— Что с тобой, голубчик, родной, что с тобой? — говорила она, встав со стула и подойдя к молодому человеку. —
Перестань, что ты
плачешь, что случилось?..
— Зачем такие мысли, душечка…
Перестаньте… Глазки такие прекрасные портить…
Плакать… Я вам уже сознаюсь, я сама, ох, как была против этого брака… Знать ничего не хотела, рвала и метала… Да спасибо умному человеку, надоумил меня, глупую старуху. Посмотрите-де, прежде сами ее, а потом уж и примите то или другое решение… Вот я и посмотрела… Возьмите Глебушку, сделайте только его счастливым!.. Он в вас души не чает… Я видела… Я благословляю…
Кудиныч понял, что
заплачь эта женщина и ему
перестало бы быть так жутко, как при этом холодном, безмолвном отчаянии.
Липочка! Липа! Ну, будет! Ну,
перестань! (Сквозь слезы.) Ну, не сердись ты на меня (
плачет)… бабу глупую… неученую… (
Плачут обе вместе.) Ну, прости ты меня… сережки куплю.
Аграфена Кондратьевна. Куплю, куплю, только ты плакать-то
перестань!
Липочка (сквозь слезы). Тогда и
перестану, как замуж выду. (
Плачет.)
— Тебе же бы от этого помощь была, — снова заговорила Александра Михайловна. — Ты вот все меньше зарабатываешь: раньше семьдесят — восемьдесят рублей получал, а нынче хорошо, как сорок придется в месяц, да и то когда не хвораешь; а теперь и совсем пустяки приносишь; хозяин вон вперед уж и давать
перестал, а мы и в лавочку на книжку задолжали, и за квартиру второй месяц не
платим; погребщик сегодня сказал, что больше в долг не будет отпускать. А тогда бы все-таки помощь была тебе.
Несмотря на советы, данные жене о том, что пора
перестать тосковать и
плакать, все помыслы старого рыбака неотвязчиво стремились за Ваней, и сердце его ныло ничуть не меньше, чем в день разлуки.
Тетка Анна, несмотря на всегдашнюю хлопотливость свою и вечную возню с горшками, уже не в первый раз замечала, что хозяйка приемыша была невесела; разочка два приводилось даже видеть ей, как сноха втихомолку
плакала. «Знамо, не привыкла еще, по своей по девичьей волюшке жалится! Помнится, как меня замуж выдали, три неделюшки голосила… Вестимо, жутко; а все пора бы
перестать. Не с злодеями какими свел господь; сама, чай, видит… Что плакать-то?» — думала старушка.
— Полно, Гриша, — сказал рыбак, гладя его по голове, — не
плачь, слезами тут не пособишь…
перестань… О чем
плакать! Воля божья…
Но мне, видно, никогда и ни в чем нельзя избежать беспрестанных вопросов. Я очень хорошо знаю, что разрешать их я не умею. Я теперь поставила себя в одинокое положение. Степа
перестал быть моим советчиком. Сначала он сам не хотел развивать меня; а потом во мне закралось недоверие к его мужскому уму. С Лизаветой Петровной рассуждать нельзя. С ней можно только стремиться, желать, бегать,
плакать, молиться!..
Миклаков еще некоторое время постоял перед ней, как бы ожидая услышать от княгини хоть одно слово в утешение, но она молчала, и Миклаков, раскланявшись, ушел. Княгине легче даже сделалось, когда она
перестала его видеть… Она сейчас же ушла к себе в комнату и здесь, тщательно скрывая это от прислуги, начала потихоньку
плакать…
— Да, недоставало только слез.
Перестаньте! У меня тысячи причин
плакать, однако же я не
плачу.
Утвердивши же власть над Тобольской ордою, переманив к себе многих степных киргизов и женив своего сына Алея на дочери ногайского князя Тип-Акмета, он почувствовал себя самостоятельным и
перестал исполнять обязанности московского данника, сносился тайно со свирепыми черемисами, возбуждая их к бунту против московского государя и под угрозой смертной казни запрещал остякам и вогуличам
платить древнюю дань России.